Осень, 2014.
Оу, целых десять лет назад было.
Мои попытки писать.
Сбой
Глава 1. Начало
Мы живем в обреченном мире. Песочные часы уже перевернулись. Пошло время для обратного отсчета. Сколько еще нам осталось?
Сидя на крыше общежития, поначалу я пытался думать лишь о том, что вот сейчас чистый, омытый августовским дождем воздух, который я усердно вдыхал полной грудью, устранит помехи в виде зудящих, словно маленькие сверла, точечных болей в затылочной части моей головы. И я наконец-то смогу вернуться в постель и с чистой совестью упасть в мир иллюзий.
Но вместо этого меня снова стали преследовать те мысли, те самые странные мысли, от которых я так настойчиво и целенаправленно пытался убежать. Я ненавидел сбои. Наверное, потому что все-таки их опасался. Меньше всего я желал стать браком.
Когда мы стали такими? Как мы стали такими? Честно, я уже не помню. Тогда я был слишком мал. Мне было около пяти. Помню лишь, что я плакал, как и остальные два-три десятка таких же, как и я, сопливых малышей обоего пола. Стоп, я сказал «таких же»? Это мне казалось, что мы были равны. Они же считали по-другому. Страх и непонимание происходящего исходили от наших детских всхлипов ровно до тех пор, пока те люди в белых одеждах с непонятными приборами в руках не подвели нас к краю пропасти. Все мы изумленно воззрились в глубь темной расщелины. Раньше подобными местами нас пугали в детских сказках, когда мы засыпали в наших уютных постелях. Когда наши дома еще не были разрушены войной. Но сейчас все было наяву, и от этого перехватывало дух. Я не помню, кого столкнули первым. Но я помню его… или ее крик. Он до сих пор стоит у меня в ушах. Осознав, что нас привели на процедуру ликвидации, мы хаотично бросились было врассыпную. Но наши маленькие слабые ноги не могли тягаться с длинными мускулистыми конечностями противников. Когда затянутая в стерильную перчатку рука схватила за плечо и меня, я лишь зажмурился, подумав о полете, чтобы не было так страшно падать. Но этого, к моему удивлению, не произошло. Прибор тихо пискнул.
- У ЭТОГО отличные данные, - деловито сообщила белая перчатка кому-то за моей спиной, - Оставляем.
Далее меня, словно вещь, схватили за подмышки и сунули кому-то в руки.
- Смотри, малыш, они не прошли отбор, от мусора необходимо избавляться, только так мы сможем построить здоровое общество, - с пугающей нежностью произнес чей-то голос, и меня снова развернули лицом к расщелине, поглотившей уже более половины детей.
Я с каменным лицом наблюдал за этой бойней, не в силах осознать творящееся вокруг. Я был пуст. Ровно до того момента, пока не услышал выкрик своего имени.
- Рей, - кричал брыкающийся светловолосый мальчишка с заляпанною грязью щекой, - Помоги мне!
Его широко распахнутые синие глаза блестели от слез.
- Рей!
Звук родного голоса заставил меня ожить.
Я смачно укусил держащую меня руку и, кубарем выкатившись из объятий своего надзирателя, прямиком побежал к другу.
- Стой, - вопил мне вслед раненый, попутно отдавая приказы своим подчиненным:
- Не трогайте его, он слишком хорош, чтобы его уничтожать!
Но я его уже не слышал, так как передо мной предстало сияющее слезами и радостью самое красивое лицо на свете – лицо Дина. Моя мама часто называла его маленьким принцем и, делая из обертки из-под шоколада корону, шутливо устраивала ему коронацию.
Я вцепился в него изо всех сил, Дин же просто улыбнулся.
- Ты ведь всегда будешь со мной? Мы ведь друзья?
- Всегда, - ответил ему я.
А после нас оторвали друг от друга, и Дина на моих глазах сбросили вниз.
Думаю, тогда-то мое сердце и остановилось. Я кричал, царапался, кусался, но все это происходило автоматически. Внутри меня к этому моменту уже все умерло.
Последнее, что я помню перед тем, как потерял сознание – это склонившиеся надо мною лица белых чудовищ.
***
И сейчас, спустя 15 лет, я, мрачно уставившись на неподвижный диск луны, снова и снова перебирал в памяти воспоминания, которые хотел и в то же время боялся потерять. Хотел, потому что они наводили меня на неправильные мысли, вызывали неправильные эмоции. Я считал себя законопослушным гражданином и проблем с Правлением не желал. Более того, я поддерживал идеологию нашей совсем еще юной федерации. Я действительно был согласен с тем, что залогом стабильного государства является здоровое общество. У нас нет калек, инвалидов, душевнобольных. Мы обезопасили себя от инфекций и прочей заразы. Медицина – наше светило, которое дарит нам долголетие и возможность ходить по этой земле и дышать без опаски. Да, я четко все это осознаю, но… все же… то, что скрыто глубоко внутри меня, то самое тайное убеждение, что что-то с этим не так, гложет меня, и я ни с кем не могу этим поделиться.
Я нередко представляю, что Дин жив. Представляю, как в безоблачный летний день солнце как и прежде золотит его длинные светлые волосы, делая его похожим на ангела, если бы они, конечно, существовали. А я по-прежнему с легкой завистью смотрю на его ослепляющую улыбку и вспоминаю слова наших родителей: «Вы удивительно разные, словно день и ночь, уму непостижимо, как вы смогли ужиться вместе». Тогда мы лишь недоуменно фыркнули в голос, но сейчас, оглядываясь на целое десятилетие назад, я явственно вижу разницу меж нами: насколько был открыт и приветлив Дин, настолько - холоден и замкнут я. И да, с годами ничего не изменилось. Или же все-таки…?
Понимая как это нелогично, я вынул из кармана брюк портативное зеркало с целью обнаружения на своем лице признаков перемен. Можете смеяться надо мной, но мне оно необходимо. Зеркала – мое все. Так я контролирую себя. Слежу, чтобы на моем лице не было ничего лишнего. И это я не о следах зубной пасты или соусе от жаркого. Я не раз видел то, что случалось с неугодными им: мой отец – руководитель одного из их подразделений. Мой новый отец.
Пристально вглядываясь в свое отражение, я увидел человека с бледной кожей, впалыми щеками, прямым тонким носом и льдистыми голубыми глазами, выглядывающими из-под длинной черной челки, скрывающей густые часто нахмуренные брови. Губы его иронично изгибались.
Все как и прежде. С раздражением захлопнув хромированную крышку прибора, я было вновь предался опасным измышлениям и мечтаниям, но прорезавший промозглую тишину высокочастотный писк убил сие намерение. «Сие». Надо бы избавиться от этого слова. Слишком уж оно отдает пыльной стариной, будто бы я читал запрещенные книги.
Звонил отец.